Юрий ПОКЛАД

ЦАРСКИЙ РУБЛЬ
Глава из повести
ПРЕДЛОЖЕНА АВТОРОМ ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ НА САЙТЕ

БАРСИК И ВСЯ ЖИЗНЬ
Часть ПЕРВАЯ (продолжение ЗДЕСЬ)

Вера Николаевна Елисеева, семидесяти восьми лет, жила на втором этаже, Зинаида Петровна Снегирёва, почти её ровесница, – на первом, они гуляли по скверу, неподалёку от дома, почитай, каждый день. Когда Вера Николаевна была готова к прогулке, она стучала по батарее небольшой гирькой, которую покойный муж Аврелий Николаевич клал когда-то на документы, чтобы они не разлетались со стола от сквозняка. Условный стук: три раза подряд, потом ещё два, перепутать было невозможно. Минут через десять Зинаида Петровна уже ждала возле подъезда.
Женщины не очень хорошо относились друг к другу, Вера Николаевна считала Зинаиду Петровну туповатой и завистливой, Зинаида Петровна Веру Николаевну – заносчивой и высокомерной. Зинаида Петровна пользовалась губной помадой и средствами макияжа, Вера Николаевна считала, что в их возрасте это недопустимо. Но любое общение в старости лучше одиночества, и они прогуливались вместе по аллеям, разговаривая о разных мелочах, но чаще молча.
Они многое знали друг о друге, поэтому подробности прошедшей жизни старались не обсуждать.
Привычки у них, в соответствии с прошедшей жизнью, сложились разные: Вера Николаевна много лет проработала в библиотеке и любила читать книги, Зинаида Петровна трудилась завскладом на крупном заводе, книг почти не читала, говорила, что от них болят глаза. Не исключено, что эта странная дружба так и продолжалась бы, если б не кот Барсик, который жил у Веры Николаевны с тех времён, когда Аврелий Николаевич был ещё жив.
Кот Барсик – серой масти с огромными, огненно-жёлтыми глазами, ненавидел всех, кто приходил к Вере Николаевне, да и хозяйку терпел с трудом; он обладал большим умом, но это не делало его добрее, скорее наоборот, ожесточало. Был подозрителен и неласков, никогда не давал себя погладить, вырывался из рук молча и яростно; не царапался, но было ясно, что лучше его отпустить и не мучить ласками.
Вера Николаевна любила кота, несмотря на его отвратительный нрав, он был частью её семьи, третьим после мужа и сына Виталия, она старалась мириться со сложным характером Барсика, говорила с ним ласково, словно с непослушным ребёнком.
Снегирёву Барсик ненавидел больше, чем других людей, чувствуя ложность и фальшь её поведения.
У Зинаиды Петровны когда-то был муж – грозный и властный Пётр Никодимович, имевший среди знакомых и друзей прозвище Крокодилович. К жене он был строг и требователен, иногда сверх меры, по молодости лет случались даже рукоприкладства.
Зинаида Петровна приспособилась жить так, как ей удобно. Зарплата у неё была небольшая, муж выделял деньги на семью скупо, у него образовалась своя жизнь: приятели, выпивка, карты, возможно, и женщины. Зинаиду Петровну этот вопрос сначала волновал, потом перестал. Главное, ради чего она жила и чего с нетерпением ждала каждый год – отпуск в санаторий, путёвку в который она неизменно добывала в профкоме через хорошую знакомую, которой приносила нехитрые подарки.
Она сложила о себе мнение, как об очень больном человеке, которому постоянно необходима медицинская помощь. На лице у Зинаиды Петровны сформировалось выражение непрерывного страдания, которое требовало от окружающих сочувствия.
На самом деле она была больна ничуть не больше, чем любая женщина средних лет, молва о болезненности нужна была для того, чтобы никто не возмущался по поводу ежегодных санаториев.
К лечению там она готовилась тщательно: шила новые платья, запасалась косметикой, договаривалась с матерью, чтобы та забрала дочь Надю к себе в деревню на месяц. Петру Никодимовичу эти поездки не нравились, он не то, чтобы чересчур ревновал жену, но отлично видел двойную бухгалтерию её страданий.
Прибыв в санаторий, Зинаида Петровна преображалась, из вялой, утомлённой работой и хроническим недомоганием женщины, превращалась в энергичную, выглядевшую намного моложе своих лет, привлекательную даму.
На мужчин у неё был глаз острый, она никогда не ошибалась с выбором. В первые несколько дней, на танцплощадке, стоя в стороне, оценивала контингент. Она точно знала, кто ей нужен. Избранник должен быть незатейлив по характеру, приятной внешности, семейный, и при деньгах. Особенным вниманием пользовались шахтёры и нефтяники. Она танцевала с ними, а танцевать она умела прекрасно, выспрашивала обо всём, оценивая кандидата.
После первой ночи любви обвиняла избранника в коварстве, в том, как умело он её соблазнил, иногда даже плакала.
Мужчина проникался огромной виной и весь последующий месяц неудержимо тратил на Зинаиду Петровну деньги. Тут и рестораны, и увлекательные поездки по живописным окрестностям, и дорогие подарки. Месяц проходил быстро и увлекательно, под конец его Зинаида Петровна заявляла, что о продолжении романа речи идти не может. Мужчины, как правило, на этом и не настаивали.
Потом была война, Снегирёва эвакуировалась вместе с заводом в Ташкент, времена наступили тяжёлые, вспоминать о них Зинаида Петровна не любила. Муж погиб на фронте, дочь вышла замуж и уехала, приятные воспоминания остались лишь о довоенной жизни, о тех санаториях со щедрыми поклонниками, Зинаида Петровна рассказывала о них Вере Николаевне, надеясь, что та позавидует, но Вера Николаевна демонстрировала лишь равнодушную брезгливость.
Неприязнь Барсика к Зинаиде Петровне вылилась в то, что он стал справлять малую нужду на половичок перед дверью её квартиры. Иногда делал это демонстративно, не скрываясь. Кончилось тем, что половичок был принесён и брошен под ноги Вере Николаевне со словами:
– Нате вот, стирайте за своим.
Многолетняя дружба прекратилась, женщины стали гулять в сквере поодиночке, стараясь не встречаться. Барсик вскоре умер. Стук гирькой в батарею замолк до той ночи, когда Вера Николаевна проснулась оттого, что прострелило вдруг сверху вниз всю правую часть тела. Боль была столь неожиданной и резкой, что она вскрикнула. Попыталась шевелить правой рукой, но рука не повиновалась. Вера Николаевна знала, что такое инсульт, однако не могла представить, что он может случиться с ней.
Она не имела склонности к панике, поэтому ситуацию оценила здраво: телефон находится в прихожей, туда не дойти, поэтому позвонить сыну Виталию или внуку Георгию невозможно. Она спокойно относилась к тому, что когда-нибудь умрёт, но не ожидала, что это произойдёт так скоро и так неожиданно, надеялась ещё на несколько лет.
Гирька Аврелия Николаевича так и лежала на подоконнике с тех пор, как совместные прогулки прекратились. Вера Николаевна понимала, что теперь этот стук будет выглядеть малодушием, но другого выхода не оставалось. С трудом дотянувшись левой рукой, она взяла гирьку и ударила в батарею три раза подряд, потом, через паузу, ещё два раза. Звук звонко разнёсся по спящему дому, Зинаида Петровна страдала бессонницей и не могла его не услышать.
                                                                        *
Сын Виталий редко навещал Веру Николаевну, а когда появлялся, всё время куда-то спешил, часто взглядывая на часы. Его жена, Варвара Михайловна, бывала один раз в год, на день рождения, но Вера Николаевна не возражала, если б она не появлялась совсем. Варвара Михайловна – добропорядочная, умная женщина, Вера Николаевна не сомневалась, что когда придёт время, она не бросит её умирать на руках ничего не умеющего сына, но это будет делать человек, который давно и убеждённо её не любит. Взаимная неприязнь сложилась сразу же, как только Вера Николаевна увидела избранницу Виталия, её властное, красивое лицо, и поняла, что с этой женщиной сын счастлив не будет. Варвара Михайловна сначала старалась казаться приветливой, но обмануть Веру Николаевну трудно, невестка поняла это и обоюдная ненависть стала явной.
Чаще всего приезжал внук Георгий, Вера Николаевна видела, что он делает это не по принуждению, не по просьбе отца, ему действительно интересно бывать у неё. Вере Николаевне казалось, что его могут заинтересовать подробности её жизни с Аврелием Николаевичем, и она рассказывала, как впервые увидела молодого подпоручика зимой, в парке, на катке, потом – на балу в дворянском собрании, где их и познакомили. Дальше были записки, передаваемые через знакомых, трогательные по содержанию, свидания в парке, осторожные улыбки, и всё более откровенные разговоры.
Аврелий Николаевич окончил в Санкт-Петербурге Михайловское артиллерийской училище и был направлен по месту дислокации артиллерийской бригады, сюда, в сибирский город, столицу губернии. Для Елисеева, человека замкнутого, знакомство с Верой Николаевной было большой удачей, он чувствовал себя одиноким в большом, неприветливом городе, вдали от матери и сестёр.
С каждой встречей взаимный интерес возрастал, Аврелий Николаевич рассказал о том, как был на родине в последний раз, когда ему был разрешён отпуск, как он приехал в приволжский город, где прошло его детство, и в новеньком офицерском мундире шагал от железнодорожного вокзала по Алексеевской улице, к дому, где его ждали родные.
Первой его увидела в распахнувшейся двери сестра Ольга, она бросилась ему на шею с радостным криком. Мама, Анастасия Викентьевна, нежно обняла его и прижала к груди.
– Как жаль, что тебя не видит отец! – с горечью сказала она.
Отец служил начальником почтово-телеграфной конторы и умер семь лет назад, когда Аврелий был кадетом. Отцу, знатоку истории древнего Рима, он и обязан своим причудливым именем.
Следующим утром пошли на кладбище, где покоился Николай Григорьевич. Владимирская церковь напротив ворот кладбища была, как и прежде, приземистой и родной, вокруг неё – поле ослепительно-белых ромашек.
Перекрестившись, Аврелий поцеловал крест на могиле отца. Он чувствовал, что не скоро побывает здесь вновь, так оно и вышло. Он много раз потом намеревался посетить могилу отца, но, когда, через десять лет, собрался окончательно, узнал, что кладбище решением городских властей уничтожено, все могилы сровняли с землёй и на этом месте разбили парк.
Встречи Веры и Аврелия становились всё чаще, дело шло к свадьбе, как вдруг всё обрушилось.
1 августа 1914 года Германия объявила России войну, бригада подпоручика Елисеева оказалась на фронте. Аврелий Николаевич исполнял обязанности младшего офицера 3-й батареи, командиром 1-й батареи был его друг и однокашник по Михайловскому училищу, Сергей Энгерт, командиром 2-й – поручик Некрашевич, отважный, но молчаливый человек.
Вера теперь жила письмами Аврелия – из-под Перемышля, из-под Черновиц, из-под Домброва и Люблина. Письма он отправлял каждый раз, как только представлялся удобный момент.
В декабре 1914 года Елисееву присвоили звание поручика, и он был назначен командиром батареи. Бригада, в которой он воевал, отличилась в Ченстохово-Краковской операции.
Все эти события подробно отражались в письмах Вере Николаевне, которую поручик Елисеев в разговорах с однополчанами называл своей невестой.
В январе 1915 года Аврелий Николаевич участвовал в Карпатской операции, за проявленную храбрость в боях был награждён Орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами.
Война набирала ход, становилась всё более жестокой. В начале мая 1915 года, при обороне позиций под Домбровом, Елисеев был контужен, в тяжёлом состоянии попал в госпиталь, где пробыл полтора месяца. После выздоровления получил отпуск и отбыл в Сибирь, к Вере Николаевне.
Провести помолвку по всем правилам было невозможно. По традиции требовалось послать сватов в дом невесты, чтобы познакомиться с её родителями и обсудить подробности предстоящего мероприятия, – это называлось «сговор». Но у Аврелия не было ни близких друзей, ни знакомых, ни родителей. В декабре 1914 года Анастасия Викентьевна и сестра Нина, приехав навестить Ольгу, вышедшую в Петрограде замуж, заболели тифом и «сгорели» за неделю. Попасть на похороны Аврелию не удалось.
Что касается Веры, то и здесь не обошлось без проблем. Она имела фамилию Поречнева, но на самом деле родным отцом, – как её, так и старшей сестры Людмилы, – был Николай Степанович Иванцов. Их мама, Евдокия Григорьевна венчалась с Николаем Ильичом Поречневым, но смогла прожить с ним лишь год, поскольку Николай Ильич страдал запоями, во время которых становился страшен. Строить семью с этим человеком возможным не представлялось, и Евдокия Григорьевна сошлась с соседом по дому – Иванцовым, осуждённым в Киеве за банковские махинации и высланным в Сибирь. Впоследствии его оправдали, судимость сняли, но вернуться в Киев он не захотел, поскольку жил с Евдокией Григорьевной, как с женой, и имел от неё двух дочерей. Когда Евдокия Григорьевна обратилась к Николаю Ильичу с просьбой дать развод, тот категорически отказал, обозвав её нецензурным словом, позорным для порядочной женщины.
Молодых благословили на совместную счастливую жизнь без лишней торжественности. Они на ней и не настаивали. Вера и Аврелий были не прочь сразу же и обвенчаться, но Евдокия Григорьевна этому воспротивилась, мотивируя тем, что между помолвкой и венчанием должно пройти не меньше месяца, но главной причиной было то, что Аврелий уедет на фронт, под пули, вернётся или нет, ещё неизвестно.
Вера Николаевна выросла в спокойствии и достатке. Николай Степанович работал главным бухгалтером в банке, являлся уважаемым в городе человеком. Он сумел поставить себя так, что факт незаконного сожительства с чужой женой никогда никем не упоминался. Законного мужа Евдокии Григорьевны городская знать молчаливо вычеркнула из памяти, по-человечески поняв бедную женщину, – Поречнев во хмелю вполне мог и убить, – но это всё равно не отменяло мучительный груз позора, который лежал на Евдокии Григорьевне.
Вера Николаевна понимала, что её ждёт нелёгкая жизнь, была готова к ней, но не представляла, через какие муки предстоит пройти не только ей с Аврелием, но и всем жителям России в предстоящие годы.
Отпуск позволял по длительности, и они решили поехать в Саратов, к дяде Елисеева, генерал-майору в отставке, потом подняться на пароходе вверх по Волге до родного города Аврелия Николаевича, чтобы побывать на кладбище, где похоронен его отец, закончить же путешествие предполагалось в Санкт-Петербург, теперь называвшемся Петроградом, чтобы навестить сестру Ольгу и поклониться могилам Анастасии Викентьевны и Нины.
Вера Николаевна все свои восемнадцать лет прожила в Сибири, никуда не выезжая, поэтому предстоящее путешествие очень её волновало. Кроме того, она никогда не была знакома с генералом.
Дядя Аврелия Николаевича, Пётр Григорьевич, после отставки по болезни, жил в Саратове, семьи у него не было, он неважно себя чувствовал и очень просил Аврелия Николаевича навестить. Звание генерал-майора Пётр Григорьевич получил по выходе на пенсию и очень гордился им. Вере Николаевне хорошо запомнился высокий, грузный человек с седыми висящими усами и короткой бородой. Мутноватые глаза его постоянно слезились, и он промокал их комком носового платка. Аврелий Николаевич под большим секретом рассказал Вере Николаевне о вине, которую Пётр Григорьевич за собой чувствовал.
Подполковником он участвовал в обороне Порт-Артура, офицеры и солдаты уважали его за грамотность и бесстрашие. Он, как и другие офицеры, считал, что город можно оборонять ещё достаточно долго, но генерал-лейтенант Стессель сдал Порт-Артур японцам. Единственная льгота, которую удалось выговорить, заключалась в возможности отъезда офицерам.
Государь своей телеграммой разрешил им вернуться в Россию. Но возникли колебания: одни утверждали, что в императорской телеграмме конкретно указано, что офицерам надлежит вернуться, это приказ; другие говорили, что это всего лишь пожелание. Пётр Григорьевич воспринял телеграмму, как приказ, оставил свой полк в японском плену и уехал, о чём потом горько сожалел, считая, что запятнал этим поступком честь русского офицера.
Саратов Вере не понравился, город был низкорослым и пыльным, даже Волга его не оживляла, они гуляли с Аврелием по набережной, но больше тяготели к немноголюдным скверам, где можно было без опаски целоваться. Веру больше всего поражала эта перемена в её жизни: то, что раньше казалось неловким и даже стыдным, теперь было приятным и естественным. Она ещё не ощущала себя вполне взрослой, но чувствовала, что во взрослости есть много привлекательного.
Аврелий ходил в военной форме, – в гимнастёрке на манер солдатской, но из дорогого, явно не солдатского, сукна; погоны были пришиты к гимнастёрке, – зелёного, защитного цвета. В такой форме ходили все фронтовики. Тогда и была сделана в ателье на главной улице города фотография, которую Вера Николаевна через много лет, после долгих колебаний, решилась поставить на этажерку.
Вера гордилась тем, что её жених награждён Орденом Святого Станислава, бордовый крест на его груди сразу же бросался в глаза. На улице на них оглядывались. В Саратове было скучно и молодые люди с нетерпением дожидались того дня, когда сядут на пароход и отправятся вверх по реке. Вере казалось, что в родном городе Аврелия будет интереснее, чем в Саратове, но жених недвусмысленно намекнул, что и там такая же провинциальная глушь.
Для Веры было неожиданно и приятно, что Аврелий, вовсе не похожий характером на романтика, помнил много стихов.

Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов,
Живёт в таинственном мерцанье
Её расширенных зрачков.
Её душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью, дольней и отрадной,
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг её,
Назвать нельзя её красивой,
Но в – ней всё счастие моё.

(Стихотворение Н. С. Гумилёва «Она», 1912 год)

Вере очень хотелось, чтобы это были его собственные стихи, так искренне они звучали, но Аврелий честно признался, что они чужие.
Если говорить о счастье, то Вера примерно так себе его и представляла: любимый ею человек, поцелуи, стихи, – всё, как во сне.
Но счастье кончается быстро: накануне отъезда на родину Аврелия, пришла срочная телеграмма из бригады: немедленно вернуться на фронт. Без объяснения причин. В военное время причины объяснять не принято. И Вере вдруг открылась страшная правда, о которой она старалась не думать: её жених скоро будет там, где убивают, он вполне может не вернуться, и она так и останется невестой. Ей показалось необходимым, чтобы между ним и Аврелием произошло то, что должно случиться лишь после свадьбы. Старшая сестра Людмила рассказывала ей об этом шёпотом, на ухо, и Вера непроизвольно вздрагивала от осознания неизбежности этого события.
Она поделилась мучившими её мыслями с Аврелием, но он сказал, что это невозможно, потому что внесёт в её жизнь много сложностей, если его убьют. И она была вынуждена с ним согласиться.
Вечером, перед отъездом, Аврелий долго беседовал в кабинете с дядей, дверь была приоткрыта, и Вера отлично слышала их разговор.
– Ты, конечно, догадываешься, что скоро будет революция, – говорил Пётр Григорьевич голосом такого тембра и громкости, словно командовал перед строем, – эту войну навязали России и победить в ней она не может, ты сам видишь, каково настроение в войсках. Будет революция, которую совершит чернь, – крестьяне и те, кого называют пролетариатом. Нам с тобой в этой стране будет нечего делать, нас уничтожат.
– И какой выход? – спросил Аврелий, его твёрдый голос дрогнул.
– Либо умереть, либо бежать.
– Бежать? Куда?
– Куда-нибудь. В Европу.
– Но мы там никому не нужны.
– Несомненно. Но это сохранит нам жизнь. В том, что меня, генерала, пролетариат расстреляет, я ничуть не сомневаюсь. Эти люди ненавидят нас даже не за то, что мы богаты, нас ненавидят за то, что мы умнее, лучше их, что мы вообще существуем. Лихое время не за горами, будь готов принять решение, надеюсь, что оно не окажется запоздалым.
Поезд в Сибирь, которым уезжала Вера, отправлялся рано утром, Аврелий и Пётр Григорьевич провожали её на вокзале. Вера стеснялась плакать, хотя очень хотелось. Она надеялась вновь увидеть Аврелия через год, в крайнем случае, через два, но они встретились через пять лет другими людьми, в другой стране, хотя эта страна и называлась по-прежнему Россией. Они встретились, когда иссякло последнее терпение, и томительная горечь безнадёжности окончательно отравила душу.

Продолжение СЛЕДУЕТ. Часть ВТОРАЯ (АКТИВНАЯ ССЫЛКА)

Повесть Юрия ПОКЛАДА «ЦАРСКИЙ РУБЛЬ»
опубликована в журнале "ПОДВИГ" №03-26 (МАРТ)
ОФОРМИТЬ ПОДПИСКУ можно
НА САЙТЕ (АКТИВНАЯ ССЫЛКА) или в отделении связи «ПОЧТЫ РОССИИ».