Семен ПАНОВ

БАЛ
Глава из повести

Суд Божий
Наступил роковой для подсудимых день. Весь город стремился присутствовать при решении дела по обвинению дворянина Никандра Петровича Ичалова "в убийстве с целью ограбления" и купеческого сына Хаима Файвеловича Аарона "в недонесении об убийстве, в присвоении и сбыте бриллиантов, добытых посредством известного ему смертоубийства".
По распоряжению председателя окружного суда публика впускалась лишь по билетам. Всех мест было полтораста. Тем не менее в восемь часов утра все коридоры суда были переполнены любопытными, надеявшимися протиснуться в залу заседания. У многих были с собой корзинки с провизией. Все ожидали, что дело протянется долго. У подъезда также была толпа любопытных, которых не впускали жандармы.
Ровно в десять часов председатель открыл заседание.
Ичалов не пожелал иметь защитника.
Защитником Аарона явился известный московский адвокат. Ввели подсудимых. По обеим сторонам их стояли жандармы с обнаженными саблями. Прочитали список присяжных заседателей, и по жребию было составлено из них присутствие двенадцати комплектных и двух запасных, которых и привели к присяге. Затем был прочитан список свидетелей, которые все явились. Их также привели к присяге. Всех свидетелей было девяносто девять человек, вызванных обвинительной властью. Защита, кроме того, вызвала четырех лиц, мне неизвестных. Более половины из лиц, бывших на балу, не были призваны в суд, так как показания их были бы совершенно бесполезны.
Секретарь прочел обвинительный акт.
Председатель, изложив вкратце сущность обвинения, спросил Ичалова, признает ли он себя виновным.
Он ответил отрицательно.
– Подсудимый Аарон! Вы обвиняетесь, во-первых, в том, что купили 22-го октября прошлого года у неизвестного вам лица в гостинице "Мир" серебряную диадему с тридцатью пятью бриллиантами и, узнав из газет, отобранных у вас при обыске, о том, что диадема, находившаяся в ваших руках, добыта посредством смертоубийства, не донесли о продавце, оказавшемся впоследствии дворянином Никандром Петровичем Ичаловым; во-вторых, в том, что, зная, что диадема была добыта посредством смертоубийства, вы присвоили ее себе, продали из нее четыре бриллианта и намеревались сбыть остальные, что вам не удалось сделать только по причинам, от вас независящим. Признаете ли вы себя виновным?
– Нет! – сказал Аарон, разводя руками и мотая головой. – Я совершил коммерческую сделку: купив диадему, я считал себя вправе продать четыре бриллианта и хлопотать о продаже остальных. Газеты я читал, но полагал, что известие об убийстве девицы Руслановой было газетной уткой, так как оно мне представлялось совершенно невероятным. Факт покупки диадемы не отвергаю, но не признаю за собой никакой вины. Я теряю при этом триста рублей моих собственных денег и прошу суд войти в мое положение.
– Какого числа вы получили диадему?
– 22-го октября я сторговался вот с ним, – сказал еврей, кивнув на Ичалова, – а 23-го октября я получил диадему от посыльного.
– Газеты, издаваемые в Петербурге, через сколько дней вы получали по выходе в свет каждого номера?
– На другой день.
– Значит, 26-го числа вы могли читать уже газеты, вышедшие 25-го октября?
– Должно быть так.
– Вы читали подробное описание, что с убитой похищена серебряная диадема, в которую было вправлено тридцать шесть бриллиантов, из них один оставлен на месте преступления, а остальные унесены с диадемой?
– Читал.
– Во время чтения этих газет диадема была уже у вас в руках?
– Так точно.
– Вы не могли не заметить, что диадема, похищенная убийцей, вполне походила на ту, которую вы купили?
– Да, но я думал, что это случайность.
– Вы отметили однако ж карандашом в газетах все то, что относилось к похищению диадемы.
– Нет, я не отмечал.
– Кто же делал отметки красным карандашом?
– Не знаю.
– Садитесь. Суд приступит к проверке доказательств. Господин судебный пристав, введите свидетеля, действительного статского советника Владимира Александровича Русланова.
Я взглянул на стол вещественных доказательств. На нем лежали: план дома Русланова, клок коричневого сукна, пиджак, штаны и жилет того же цвета, сплюснутая диадема, тридцать шесть бриллиантов и модель диадемы, сапоги и гипсовые снимки со следов, синее пальто и белая баранья шапка, записка неизвестного лица к Елене Владимировне и, наконец, номера газет с отмеченными на них красным карандашом статьями. То были предметы, приобщенные мною к делу в качестве вещественных доказательств.
Свидетель вошел. Он говорил тихо, изредка утирая слезы; председатель предложил ему сесть и предъявил вещи, принадлежащие его дочери. Прокурор задал вопрос об отношениях Ичалова к покойной его дочери. Русланов отвечал, что отношения их были чисто светские и никакой взаимной склонности или особенной близости между ними он никогда не замечал.
К моему удивлению, защитник Аарона допрашивал Русланова в течение получаса и делал вопросы, которые не могли относиться к делу. Председатель несколько раз замечал ему о напрасном утомлении свидетеля, но, не желая стеснять защиты, дал ему окончить допрос.
Затем ввели жену Русланова, за несколько дней до того вернувшуюся из монастыря, куда она ездила облегчать свое горе молитвой и постом. Она была в глубоком трауре. Только она вошла в залу заседания, как ко мне подошел судебный пристав и передал пакет. В нем было извещение о том, что полиция захватила четырех сбытчиков фальшивых кредитных билетов. Как ни жаль было мне покинуть зал заседаний, но дело не терпело отлагательства, и я должен был удалиться, чтобы немедленно начать следствие. Проходя по коридорам, я заметил отца Ичалова. По его лицу видно было, что он находился в состоянии исступления; жандармы не пропускали его в зал, боясь нарушения тишины заседания.
До одиннадцати часов вечера я был занят допросами. Вернувшись в суд, застал дело прерванным до следующего утра. Судебное следствие еще не было окончено. Московский адвокат ужасно утомлял свидетелей и затягивал дело. Об Ичалове говорили, что он держал себя спокойно и ни на одно из показаний свидетелей не возражал.
На следующее утро я рано начал работу, чтобы скорее поспеть в суд. Но обыски и другие необходимые следственные действия заняли меня на весь день. Только в двенадцатом часу вечера я приехал в суд.
Публика толпилась по коридорам, и я узнал, что не только судебное следствие, но состязания сторон и даже заключительная речь председателя суда были окончены; присяжные совещались уже в своей комнате.
Я вошел в кабинет судей.
Мне передали там о ходе дела и выразили убеждение, что подсудимые будут обвинены без признания за ними даже права на смягчающие обстоятельства.
Мне рассказали, что когда Ичалову было предоставлено последнее слово, он сказал:
– Господа присяжные заседатели, я вижу, что меня окружает бездна улик, но могу уверить вас, что они только кажущиеся. Я невинен! Призываю Бога в свидетели правоты моих слов. Более ничего сказать не имею.
Прокурор в своем возражении указал на неопровержимость доказательств против него.
Ичалов встал снова.
– Никогда Ичалов не был и не будет убийцей, еще менее вором. Мне бы стоило только произнести одно слово – и вы убедились бы, что мое место не на скамье подсудимых. Я однако не скажу его, но повторяю вам: не делайте ужасной ошибки! Не осудите человека невинного.
– Вас никто же не стесняет, господин Ичалов, – заметил председатель, – скажите это слово, мы просим вас.
Но Ичалов все-таки упорно молчал.
В ожидании выхода присяжных я пошел по коридору, расспрашивая и сравнивая мнения о ходе процесса.
Вдруг я услыхал, что кто-то назвал меня по имени. Я обернулся. Подле меня стояла Анна Дмитриевна Боброва. Она была в черном платье, лицо ее покрывала страшная бледность, глаза блестели.
– Вы одни здесь? – спросил я у нее.
– Одна. Брат мой завтра должен рано ехать и лег спать. Говорят, что все места заняты и что меня не впустят. Помогите мне, ради Бога, пробраться в зал суда.
При содействии судебного пристава мы вошли в ложу.
Места все были заняты; пристав приказал принести стул, который поставили в проходе между рядами скамеек.
Только Анна Дмитриевна села, раздался голос пристава: "Суд идет". Все встали. Двери за нами затворили, и я должен был остаться в ложе.
Председатель, два члена суда, прокурор и секретарь заняли свои места. Ичалов стоял подле Аарона.
Присяжные заседатели один за другим выходили из совещательной комнаты и становились перед присутствием суда. Раздался голос председателя.
– Господин старшина! Не угодно ли вам прочитать вопросы суда и ваши ответы.
Старшина, держа в руках вопросный лист, начал читать:
– Виновен ли подсудимый, дворянин Никандр Ичалов, 22-х лет, в том...
При слове "Ичалов" возле меня кто-то дрогнул. Я оглянулся... Анна Дмитриевна поднялась со своего стула с совершенно изменившимся лицом; она смотрела неопределенно вдаль и вся дрожала.
– Что, обвинили? – спросила она у меня.
– Не мешайте! Дайте дослушать, – сказал я шепотом.
Старшина присяжных дочитал первый вопрос и остановился, чтобы дать понять, что за сим последует ответ.
Анна Дмитриевна так сильно схватила меня за руку, что я пошатнулся.
Я снова взглянул на нее. Она, казалось, вся обратилась в слух.
"Да, виновен!" – раздался вердикт присяжных.
При этих словах Боброва вскрикнула каким-то раздраженным, отчаянным голосом и без чувств опустилась на стул.
– Наконец! – раздался чей-то звучный голос, который заставил всех вздрогнуть.
Это слово было произнесено Ичаловым.
Председатель объявил заседание прерванным до вывода лица, с которым сделалось дурно. Он отдал соответственное приказание судебному приставу. Присяжные было направились обратно в совещательную комнату. В это мгновение Боброва пришла в себя и, поднявшись со стула, направилась к маленькой перегородке, отделявшей ложу публики от залы заседания. Волосы ее распустились и упали на плечи длинными черными волнами.– Постойте, ради Бога, постойте! – произнесла она слабым, но внятным голосом. – Я виновата, не он. Выслушайте меня, я убила Елену Русланову!
Затем, падая на колени и подняв обе руки кверху, как бы умоляя о пощаде, она сказала, обернувшись к Ичалову:
– Простите мое малодушие... простите мне мою трусость, Ичалов!..
Такой же крик, как и в первый раз, завершил ее слова; она грохнулась на пол.
Все это произошло в несколько секунд.
Председатель удалил присяжных. Боброву, по его приказанию, вынесли: она была в обмороке.
Ее отнесли в одну из комнат, в которых помещалась канцелярия суда. Медик стал хлопотать подле нее, и ему удалось привести ее в чувство.
По странной случайности, в медике я узнал Тархова. Это особенно обрадовало меня, потому что Тархов был домашним врачом Бобровых и мог сделать вывод о душевном состоянии ее вернее, нежели кто-либо другой из его товарищей по профессии.
Когда все несколько успокоились, председатель предложил секретарю записать в протокол показания Бобровой. Затем он обратился к прокурору, прося его дать свое заключение по поводу слов, произнесенных девицей Анной Дмитриевной Бобровой.
Прокурор предложил суду приостановить свои действия, признавая необходимым исследовать, насколько могло быть верным заявление Бобровой.
Прежде, нежели суд мог произнести свое постановление, Ичалов попросил слова.
– Я говорил вам, господа судьи, несколько минут тому назад, что стоило мне произнести одно слово и быть оправданным. Это слово произнесло за меня другое лицо. Почитаю себя счастливым, что своим молчанием отстранил себя от участия в преследовании без того несчастной женщины. Вижу в этом волю Божию и подтверждаю слова, только что произнесенные перед вами, я невинен.
– Подсудимый Ичалов! – возразил председатель. – Если вы действительно не виновны в убийстве, вы, во всяком случае, прикосновенны к этому ужасному делу, которое должно подлежать дальнейшему расследованию.
Через несколько минут было провозглашено постановление суда о приостановлении дела с передачей производства на распоряжение прокурора. На следующий день я получил предложение вновь приступить к следствию.

Повесть Семена ПАНОВА «БАЛ»
опубликована в журнале Детективы "СМ" №03 (АВГУСТ)
ОФОРМИТЬ ПОДПИСКУ на журнал "Детективы "СМ" можно
НА САЙТЕ (АКТИВНАЯ ССЫЛКА) или в отделении связи «ПОЧТЫ РОССИИ»