• Издания компании ПОДВИГ

    НАШИ ИЗДАНИЯ

     

    1. Журнал "Подвиг" - героика и приключения

    2. Серия "Детективы СМ" - отечественный и зарубежный детектив

    3. "Кентавр" - исторический бестселлер.

        
  • Кентавр

    КЕНТАВР

    иcторический бестселлер

     

    Исторический бестселлер.» 6 выпусков в год

    (по два автора в выпуске). Новинки исторической

    беллетристики (отечественной и зарубежной),

    а также публикации популярных исторических

    романистов русской эмиграции (впервые в России)..

  • Серия Детективы СМ

    СЕРИЯ "Детективы СМ"

     

    Лучшие образцы отечественного

    и зарубежного детектива, новинки

    знаменитых авторов и блестящие

    дебюты. Все виды детектива -

    иронический, «ментовской»,

    мистический, шпионский,

    экзотический и другие.

    Закрученная интрига и непредсказуемый финал.

     

ДЕТЕКТИВЫ СМ

ПОДВИГ

КЕНТАВР

 

Василий АВЕНАРИУС

 

 

 


ГОГОЛЬ ДЕБЮТИРУЕТ КАК НОВЫЙ ГЛАВА ДОМА
Глава из романа «ГЕНИЙ из ДИКАНЬКИ»

Оружие для предстоящего боя на мирном поле деревенского хозяйства действительно отыскалось. Порывшись в библиотеке покойного отца, молодой Гоголь унес оттуда ворох книг, и два дня прокорпел над ними на своей вышке. На третий, уже "во всеоружии", он спустился в отцовский кабинет и послал за приказчиком.
Всесильный на хуторе Левко хотя и получил от барыни надлежащую инструкцию – подчиняться всем распоряжениям молодого панича, все-таки был несколько озадачен самоуверенностью и солидностью, с какими принял его безбородый юноша, усевшийся за отцовским письменным столом. Правою рукою небрежно перебирая костяшки лежавших на столе счетов, панич на развязный поклон  приказчика только головою милостиво кивнул и прямо обратился к делу:
– Скажи-ка, Левок, но по совести! Все ли на хуторе в должном порядке?
"Оце ще! – смекнул бывалый воротила хуторского хозяйства. – Давно ли, кажись, мальчига по полу на четвереньках ползал, а теперича, на-ка поди, за ночь в мужчину вырос! Аль для храбрости важность на себя напускает?"
И с почтительностью он доложил паничу, что "Всё, слава тебе Господи, в порядке. День недоедаешь, ночь недосыпаешь, чтобы господам спалось незаботно, спокойно..."
– Ладно! Впредь и мы будем спать только одним глазом, – остановил его Гоголь. – Ужо обойдем с тобою все угодья, все на месте осмотрим и проверим. Наперед же нам надо будет с тобою установить основные пункты. Я вкратце изложу тебе, как смотрят на сельское хозяйство люди науки, а они поумнее тебя и меня, вместе взятых.
Левко широко глаза раскрыл: "Что-то дуже мудрено говорит паныч! Погодим, что  набалакает".
Стал он слушать, но чем дальше "балакал" панич, тем все мудренее. Говорил он о том, что нынешней оседлой жизни русского народа предшествовала жизнь кочевая; что кочевник пользуется землею не столько для посева, сколько для прокормления своих стад; делаясь же оседлым, он прежние пастбища распахивает под посевы...
– Кстати, – сам прервал тут молодой лектор, – ты вот слышал, конечно, про Робинзона?
– Робинзона? – приказчик покачал головою. – Ни! Есть у нас тут по соседству шинкарь Буфинзон, тоже из жидовы...
– Ну, мой Робинзон-то не из тех, разве что из английских, –  усмехнулся Гоголь. – Во время бури на океане выбросило его на пустынный остров, и оказался он там также на положении кочевника...
Лектор с возрастающим увлечением стал повествовать о первых опытах Робинзона по скотоводству и земледелию.
– Оце добре, – поддакнул Левок, когда Гоголь на минуту перевел дух в своем рассказе. – А вже ж мы тут в Яновщине не на пустынном острове...
Повествователя как ушатом холодной воды окатило.
– И ничего-то ты, братику, милый, не понимаешь! Васильевка наша – а не Яновщина, мы не поляки! – середи степи тот же пустынный остров. Но что с тобой толковать, чо-ло-виче!
– Оно точно, люди мы темные, неученые...
– Ну и слушай, коли раз поучают.
Оставив в стороне частную историю о Робинзоне, Гоголь возвратился к общей истории развития земледелия, рассказал, как постепенно пришли к правильному севообороту, к разведению чужеземных растений, которые, приспособляясь к новому климату и почве, меняют и цвет, и форму.
– Но благоразумный хозяин обращает внимание на то, чтобы растение не выродилось, – продолжал молодой агроном докторским тоном, – потому что одно растение любит больше глинистую почву, другое – песчаную, третье – суглинки или супески...
– И вы, панычу, знаете все сорта почвы! – с видом самого непритворного изумления воскликнул внимательный слушатель. – А мы-то, дурни, сидим тут себе на чистом черноземе, хоть рой вглубь на три аршина, и не ведаем, какая там  глинистая, песчаная или другая почва!
"Срезал, злодей! На что ему  разные почвы, коли он весь век свой сидит на одном черноземе?"
– Чернозем, строго говоря, даже не почва, – продолжал Гоголь. – Это – перегной растительных и животных остатков. В болотистых местах остатки сотнями лет превращаются в торф, на сухих – в чернозем. Это созданное самою природою удобрение, а чем гуще удобрение, тем, понятно, лучше.
– Так! – подтвердил Левко и почесал за ухом. – А мы-то здесь – простите неучам! – все удобрение наше кизяком в печи сжигаем, на ветер пускаем.
– Так наперед, по крайней мере, знать будете, на поле свозить.
– До последней лопаты свезем. Одна беда вот... На черноземе-то хлеб и без того хорошо родится, а удобрения прибавишь, колос поляжет, да ржавчина, головня заведется. Как тут быть прикажете?
"Что он, в самом деле, несмышленый младенец или прикидывается?"
– Смотря по обстоятельствам, – нашелся Гоголь, – где почва достаточно жирна, там жиру, разумеется, прибавлять нечего.
– А пахать прикажете?
– Пахать?.. Да для чего, коли чернозем?
– Чернозем дуже плотный: не пахать, так ничего, поди, не взойдет. Но воля ваша панская...
"Фу ты, пропасть! Этого доку не перемудришь. Как бы благородным манером отретироваться?"
– Ужо еще потолкуем, когда обойдем поля, – оборвал собеседование Гоголь, приподнимаясь с кресла. – Один еще только вопрос: в нашем пруду ведь не водится раков?
– Ни, панычу, не водятся.
– Это очень прибыльная статья! Французы в Париже зарабатывают себе ими сотни тысяч.
– А возить их мы будем тоже к французам?
– Зачем к французам, коли свой Париж – Москва под боком? Надо только принять меры, чтобы дорогой не поколели, а зиму в пруду уже прозимуют.
– Так наконец мы тоже познаем, где раки зимуют!
– Ну, это, приятелю, ты без меня уже познал. Откосы у пруда обложим каменьями...
– А каменья тоже вывезем из Москвы?
– Гм... У нас их, точно, маловато... Ну, как-нибудь обойдемся. А чтобы вкус раков был нежнее, будем кормить их мясом. Каким вот только?..
На тонких губах Левка зазмеилась недобрая усмешка.
– Да утячьим, чего лучше? – предложил он. – Уток у нас на хуторе, что журавлей в небе. И огороду от них легче будет. Двух бобров зараз убьем.
– Двух бобров и одну бобриху, – со значением сказал Гоголь, вспомнив о давней контре между приказчиком и старшею скотницей. Левко, очевидно, был рад случаю насолить сопернице. – Сходи-ка, братику, за обер-скотницей.
– За Ганной? Сходить – отчего нет. Только придет ли вздорная баба! Коров сейчас только с поля пригнали и поят.
– Ну, что ж, сами к ней побеспокоимся да при сей оказии и коров ее обревизуем. И ты, друже милый, пойдешь со мною. Как же главному ревизору не быть при ревизии?
Ввиду летнего времени, доили коров не в хлеву, а под открытым навесом. Из тридцати с лишком коров половина была уже выдоена, остальные в ожидании были заняты жвачкой.
– Здорово, титусю! – приветствовал Гоголь "обер-скотницу", дородную женщину зрелых уже лет.
У двух подначальных ей дивчин появление паныча вызвало некоторый переполох, так как туалет их был приспособлен более к доению, чем к приему столь редкого гостя. Но начальница тотчас заслонила их полным корпусом и, подбоченясь, огрызнулась на приказчика: где у него, мол, совесть – приводить сюда панича. А затем более мирным тоном предложила паничу убираться вон.
– Добре, бабо, добре! – отозвался Гоголь, похлопывая по плечу ворчунью. – Я отлично понимаю, что с коровами, как с особами нежного пола, требуется обращение тонкое, деликатное: не пугать, не толкать, чтобы, боже упаси, не приняли к сердцу и не задержали молока.
– А коли понимаете, то и идите своей дорогой!
– Пойду, Ганнушка, как только выясню одну статью. Из домашней птицы ты  всего больше уток разводишь?
Из глаз Ганны скользнул ядовитый взгляд в сторону ее старинного недруга.
– Овва! Ирод сей насказал уже вам, что утки мои огороды ему портят? Не верьте лгуну: брешет собачий сын! Сам утенка от воробья не распознает. От утки и перо доброе, и мясо жирное, смачное, а для развода это птица самая  непривередливая: не боится холода, ест что случится, хворобы не знает, а хлопот за нею ровно никаких: и курка, и кошка одинаково ее высидит и вырастит.
Со снисходительной улыбкой, с какою она рассказала бы капризному ребенку занимательную побасенку, обер-скотница поведала паничу подлинную историю шестнадцати утят. С месяц назад их высидела курица, а затем приняла под опеку бездетная кошка Маруська. Как с собственными котятами, она нянчилась с малышами: отгоняла от них других кошек, собак и свиней, кормила молоком, хлебом да мясом, брала их под себя, ровно наседка. Ну и вырастила на славу!
– И все для того, чтобы в конце общипать их и скушать? – досказал Гоголь.
– Не всех! – подхватил со смехом Левко. – С Ганной поделились, и меня, спасибо, угостила.
– Бухай, да не ухай! – окрысилась на насмешника Ганна. – Чтоб тебе подавиться куском утки...
– Не доведется, моя матинко. Паныч хочет разводить в пруду раков, а кормить твоими утками.
– Да провались я на сем самом месте...
– Полно, Ганнушка, не сердись по-пустому! Все еще вилами по воде писано, – успокоил ее Гоголь. – Маменька желает, чтобы я ознакомился с нашим хуторским хозяйством. Вот я и заглянул в твое коровье царство.
И, чтобы убедить царицу этого царства, он принялся выкладывать перед нею книжную мудрость о пользе для дойных коров моциона и о кормлении их морковью с брюквой.
– От моркови молоко делается гуще, от брюквы же вкуснее . Так я посоветовал бы тебе...
Ганна не вытерпела:
– Помяни,Господи, царя Соломона и всю премудрость его! Чем кормить скотину, слава Богу, знаем.
Левко, исподтишка подсмеиваясь над обоими, подлил еще в огонь масла:
– И ничего-то ты, бабо, не знаешь! Его милость паныч – скубент ученый, а ты что за цаца? Дура стара! Он всякий кувшин молока по книжкам у тебя вперед учтет.
– И учту, – раззадорился Гоголь. – Если, конечно, ты, Ганна, ведешь правильные записи удоев.
– Какие записи! Что выдоится – то и добре. Записью ни прибавишь, ни убавишь.
– Скажи просто, что ты неграмотная. Ну, это я понимаю. Но как ты можешь знать о том, идет ли корм впрок корове, коли ты ее не проверяешь? Ты могла бы хоть нарезками на стойле, что ли, отмечать, какой корове дано корму, сколько от нее выдоилось крынок...
– А вот я вас самих, панычу, заставила бы подоить корову...
– А что ты думаешь? – вмешался опять Левко. – Его милость паныч и про то, как следует доить, в книжках своих вычитал, и самоё тебя, старуху, еще в науку возьмет.
Нахал издевался над ним! Погоди же, приятель.
– Этой одной науки только я еще не прошел на деле, – сказал Гоголь. – Но ты, Левко, конечно, профессор и по всему молочному хозяйству. Покажи-ка мне сейчас, сделай милость, как доить.
Приказчик опешил и смущенно покосился на трех баб.
– Что вы, пане добродию! Коли хочете уж поучиться, так вот бабы вас поучат. Это же не мужское дело!
– Настоящий приказчик должен знать всякую штуку, чтобы при случае тоже показать. Поклонись же в ножки профессорше, чтобы взяла тебя в науку. Не откажи ему, Ганна!
Степенной коровнице предложение потешиться над ненавистным приказчиком было на руку.
– Да хоть сейчас почнем, – сказала она, засучивая рукава. – Только наперед, батечку мой, надо тебе платком повязаться, чтоб из сального чуба ни волоска в молоко не попало. На мой платок. Да руки вымой: вон вода в ушате. С грязными ручищами я  до коров не допущу.
– Что же ты, братику, чего ждешь-то? – спросил Гоголь, с трудом сохраняя серьезный вид. – Сию минуту умой руки, повяжись платком, а затем делай, что укажет тебе Ганна.
Дело приняло крутой оборот. На губах обер-скотницы показалась злорадная усмешка, а молодые доильщицы зафыркали. Хмурый Левко, сжав кулаки, не трогался с места. Прямо ослушаться панича ему, крепостному человеку, очевидно, не приходилось. Скрепя сердце он шепнул:
– Смилуйтесь, пане ласковый! Будут ли слушаться на хуторе, коли вы шута из меня делаете?
Ронять значение приказчика на хуторе, действительно, было непрактично.
– Пошутили – и ладно, – сказал Гоголь и, милостиво кивнув на прощанье коровницам, ушел вон.
Левко поплелся за ним следом тише воды, ниже травы и, только выйдя за калитку скотного двора, решился спросить, когда-де его милости угодно будет поля осмотреть?
– Когда  удосужусь, – был ответ. – Мы, кажется, поняли теперь друг друга?
Выразительное подмигивание, сопровождающее эти слова, ободрило  плута-приказчика.
– Поняли, пане, – отвечал он. – Рыбак рыбака видит издалека, как говорят москали.
– Что ты, братец, рыбак и мастер ловить рыбу в мутной воде – в этом я не сомневался. Но и я не даю себе пальца в рот класть. Намотай себе на ус, друже, и будь здоров.
Покончив на этом обозрение хуторского хозяйства, Гоголь поднялся к себе на вышку и, как после тяжелого сна, стал потягиваться, зевая глубоко-глубоко во весь рот: целая гора ведь с плеч скатилась!
Когда Марья Ивановна справилась у сына о результате его собеседования с Левком, он покраснел, но нашел нужным выгородить приказчика:
– Для хозяйства, маменька, Левко просто находка, золотой человек. Аппетит у него некоторый есть, но курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. Можно было бы его уличить, сместить и променять, пожалуй, на волка. Так не лучше ли скромную курочку покормить, чем жадного волка? Впрочем, я его не буду из виду упускать, будьте покойны.
И Гоголь не упускал приказчика из виду: бывал на лугах и полях, когда  косили сено, жали хлеб. Любовался мирною сельскою картиной, прислушиваясь к песням косарей и жниц. Но репримандов приказчику уже не делал. И без того все шло как по маслу: Левко намотал себе на ус поучение панича и старался теперь во всем услужить.

Статьи

Посетители

Сейчас на сайте 317 гостей и нет пользователей

Реклама

Библиотека

Библиотека Патриот - партнер Издательства ПОДВИГ